Я, когда к ним ехала, — видела террикон. Красно-коричневый, весь изрезанный ветрами, — такой он был. И лицо у этого немолодого человека с очень светлыми глазами было — как террикон: загорелое, с рельефными, глубокими морщинами, делающими из него старика. Хотя ему, вроде бы, немного было, что ли, шестьдесят. Может, меньше.
Вокруг были цветущие абрикосы. Маленькие домики, такие хрупкие, так легко ломающиеся, если в них попадает снаряд: одни целые, заросшие цветами и зеленью, другие — схлопнувшиеся. И везде следы от осколков.
И этот человек-террикон. Смотрел он на меня насмешливо, мол, видали мы вас — столичных журналистов, которые приехали поснимать на передовую, пощёлкаете да уедете, ничего не поняв. И мне, в общем, нечего было ему возразить.
Его звали Тарпан.
Почему Тарпан? — спросила я.
Это конь такой дикий. Необузданный, — усмехнулся он. — Вот и я как тот конь бываю.
Он представился сотрудником правоохранительных органов, попросил не уточнять детали, дальше у меня сложились некоторые предположения о специфике его работы, но что ж — не хочет человек озвучивать их, значит, не хочет. Приехал в 2015 году из Москвы, вот, служит в «Призраке» уже четыре года.
Быт вокруг солдатский — печка, на печке гречка, чай, дешёвые сигареты вминаются в пепельницу крепкими пальцами, окна крест-накрест заклеены скотчем, рядом развалилась овчарка. Бывает ли жалко врагов, спрашиваю я, не зная, как подступиться к этому человеку с насмешливым светлым взглядом.
— Не думал, — пожимает плечами Тарпан. — Думать вредно человеку, который смотрит из окопа.
— А что тяжелее всего?
— Затишье. Затишье — это самое тяжелое. Не могу понять, что дальше. Раньше, в 2015, в 2016 — было понятно. Сейчас это всё подзатянулось.
Несколько дней назад от него ушла — я так поняла, может, просто уехала — женщина. Москвичка. Она иногда приезжала к нему на несколько дней, готовила для солдат, жила — потом уезжала. Наверное, не выдержала неопределенности. А может, ещё приедет, снова будет здесь готовить, в маленьком домике, где стоит замазанная глиной печка.
— Что там о нас говорят в России? — спрашивает он.
— Вы так говорите — Россия, — отвечаю я. — При этом Вы сам гражданин России, но для вас «мы» — это здесь. Да?
— Да! — внезапно кричит он.
Нагибается над столом, кричит, страшно кричит матом: Россия — это те, кто бросил его и его пацанов здесь, Россия — это те, кто поманил и обманул.
Лицо страшное, перекошенное, злое.
— А всё равно Россия — это мы, — устало добавляет он в конце этой горькой матерной тирады.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
