— Устаю, — сказал. — Ножки тоненькие, слабые, пять лет на них до дома иду — не дойду.
А голос был весёлый и глаза хитрые.
Дом у него был на той стороне линии разграничения, на украинской. Вот и шел, шел, всё никак не мог дойти.
— Абы сказали — отам нимець стоить, делай что хочешь, — он ужасно легко переключался с украинского на русский. — Я б дошёл. А то запрещают.
— Он бы дошёл, — подтвердил его товарищ. — Как там про тебя сказано? «В плен не брать, особо опасен, владеет всеми видами холодного и огнестрельного оружия».
— Действительно, владеете? — уточнила я.
— Та шо, я такой дурачок? — удивился дядька Вова. Движения у него были лёгкие, совсем не сочетающиеся с остальным обликом — на вид ему было лет шестьдесят. Он не сидел на месте: то складывался пополам, словно длинные ноги у него — телескопические, то распрямлялся. Я такую пластику видела однажды у тренера по йоге.
— Владеет, владеет, — подтвердил товарищ.
— Та не, я на старости лет с хворостинкой, — заверил дядька Вова.
Хворостинка — это даже не автомат. Дядька Вова предпочитал пулемёт. Недавно он попал в украинский блиндаж из крупнокалиберного пулемёта «Утёс».
Я смотрела, как он легко покачивался на носках, сидя на корточках, а под пяткой у него лежала граната. Я показала на неё, мол, осторожно.
— Да ты не бойся, она ручная, — засмеялся дядька Вова, укладывая гранату в карман. — Всегда её с собой ношу. Цэ тришечки для сэбэ. Хотя нет, не всегда, вру. И хорошо. В ноябре мина рядом легла — мне осколками лицо посекло. Не было лица. Сплошное месиво. Смотрю и не вижу. Думал, ослеп. Хорошо, что гранаты рядом не было, а то бы подорвался — кому я нужен, старый, слепой, на чужбине.
— Но всё обошлось? — зачем-то уточнила я, хотя было и так понятно.
— Обошлось, — кивнул дядька Вова. — Было абсолютное зрение, теперь на одном глазу единица, на втором 0,9. Обошлось.
Он мог бы быть пенсионером, спокойно жить в своём доме, держать на руках внуков, но пенсия не пригодилась, а внуки родились уже после того, как он покинул дом.
— Домой хочу. Мне бы на рыбалку. Помню первый свой день войны. Я на рыбалку пошёл, перемёты проверил — два сома. Один вот такой, — показывает от земли до пояса. — Другой вот такой, — показал от земли до плеча. Достал их. И тут БТР начал работать. О, думаю, началось. Тогда окружили их, разоружили, БТР забрали. А сомы так и остались. Не повезло.
В 2014 году его оставили в Лисичанске, из которого уходили войска ополчения. Не забыли, как это случилось со многими другими, а оставили, выдав боекомплект и медикаменты, — чтобы партизанил.
Тогда верили, что скоро ополчение вернётся в Лисичанск.
Несколько дней дядька Вова с наспех собранной группой вёл партизанскую борьбу — налетал на украинские блокпосты, обстреливал, уходил. Выкопал у себя на огороде винтовку, зарытую там в девяностых и пролежавшую семнадцать лет, — пригодилась. Потом стало ясно, что продолжать дальше бессмысленно — и этой безумной группе удалось вырваться из Лисичанска и пробиться к Стаханову.
— Потом я вместе с Бэтменом воевал, — мечтательно продолжил дядька Вова. — Тогда лучшее время было. Война… Набирали группы шалунов на ту сторону ходить, я и попал. Мамка говорила: «Ноги выросли, а ум нет». Говорила: «Если на другом конце земного шара бахнуло, ты уже туда бежишь».
Дядька Вова был профессиональным военным, разведчиком, с восемнадцати лет воевал. Действительно особо опасен, действительно владел всеми видами холодного и огнестрельного, предпочитал пулемёт. Мне потом назвали ещё несколько стран, где он воевал. Профессиональный разведчик без родины, без флага.
— А у нас блинчики на позиции с утра приготовили, — весело рассказал дядька Вова. — Укропы нюхают, завидуют. По вечерам варенички варят. Полный пансион. Я ещё семечки люблю. И леденцы — дюшес там, барбарис.
Чуб под козырьком светлый, легкий, как пух.
— Сколько человек из моего села пошло, никто домой не вернулся. Что я буду их мамкам говорить? Хоть не возвращайся…
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
