Ясный весенний день. Передо мной на лавочке сидел улыбчивый полный пожилой человек. Кивнул на молодую мать с коляской, проходящую мимо:
— Смотри, жизнь-то налаживается.
У этого улыбчивого Владимира за пять лет до этого погибла внучка. Ей оторвал голову осколок снаряда, прилетевшего во двор.
Её звали Света Агабабьянц, ей было одиннадцать лет, 5 ноября 2014-го она была во дворе своего дома с бабушкой Ириной Горячевой — и их обеих убило. Это было в Кировске, в маленьком прифронтовом городке, где теперь происходила оглушительная весна и мы сидели с дедушкой, похоронившим внучку.
— После этого я и отправил внуков — кого в Россию, кого на Украину, — бесхитростно сказал он. — А сам остался. Тут же люди моей профессии нужны были.
Он был эмчеэсовцем. Газовщиком. Из вот тех самых супергеройских ребят, которые приезжали на обстрелы и прямо под огнём заделывали дыры в газовых трубах, которые здесь почти везде идут по поверхности.
Владимир совсем не был похож на супергероя. У него была полосатая футболка под синей форменной курткой, седые короткие волосы, он щурился на солнышке и улыбался.
— Бывает, стреляют — разобьют газовую трубу; поначалу, когда по городу стреляли, то осколки везде летели, хаотично. Ну и мы приезжаем. Иногда сразу после обстрела, иногда так получалось, что обстрел ещё не закончился, а мы уже приехали. Но больше полусуток город без газа никогда не оставался, — рассказал он.
Их тогда — эмчеэсовцев — в городке было человек двадцать всего.
— Было так, что военные кричали: уезжай! Приходилось быстренько чинить.
О работе он говорил с улыбкой.
Когда о внучке — голос становился свинцовым, тяжёлым, и лицо тоже свинцовым.
— Да что вы из меня героя делаете? Я же не боевой командир. Моё дело быстренько трубу починить и уехать.
— Вы верите в лучшее? — спросила я.
Усмехнулся.
— Без веры человек не может жить. Будет лучше. Хотя для молодежи, наверное, тяжело — она вернулась, молодежь… Вообще, война — это тяжело. К войне все плохо относятся. А уехать… Мне вот уже поздновато уезжать. В девяностых на заработки уезжал в Россию. Сейчас уже, наверное, никуда не поеду.
— Даже если Украина зайдёт? — уточнила я.
— Даже если Украина… Нет, ты не думай. Мы с ними никогда не помиримся. Мы ведь детей хоронили. И они тоже. Этот народ разъединился уже точно.
Он снова стал весь свинцовый.
— Когда ребёнка хоронишь без головы — а мы её без головы хоронили, я голову так и не нашёл, — телевизору уже не веришь. Не веришь их пропаганде — мол, один президент хороший, другой плохой. Ничему не веришь.
— А если Россия вас бросит? — снова спросила его я. У меня такая профессия — задавать гадкие, неудобные вопросы. — Что тогда?
Этот пожилой улыбчивый эмчеэсовец отмахнулся.
— Да никто нас не будет бросать.
Он много жаловался — на цены в магазинах на продукты, непосильно высокие, «московские», говорил он; на газовый котёл, который стоит сорок тысяч рублей; на маленькие зарплаты. Россию он в этом не винил, только местные власти. Его запаса доброты и всепрощения, наверное, хватило бы, чтобы нагревать Кировск, если бы всё-таки сломались зимой все газовые трубы.
— Война прекратится рано или поздно, — сказал он. — Либо мы победим, либо как-то договорятся мирным путём.
— Сколько человек — ну, гражданских — погибло за пять лет войны в Кировске (в этом маленьком цветущем Кировске), — задала вопрос я.
— Сорок пять, — ответил он.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
